color

Быков, "Советская Литература: Краткий Курс"

Цветаева:
Когда нельзя жить  остается делать из отношений литературу...То, что для Цветаевой было вечным источником самобичевания, для Ахматовой было изначальной стратегией: она допускала к себе только тех, кто изначально был способен на служебную роль, готов к ней и даже находил в ней некое мазохистское наслаждение. Другие  не столько повод для речи, не столько дрова для печи, сколько инструмент бесконечного самосовершенствования, шлифования авторского я; каждый разрыв прибавляет силы, и потому в разрыве все дело.
Мне всегда представлялось, что потолок человеческих способностей и, более того, высшая цель человека на земле  перемигнуться, обменяться словом в невыносимых обстоятельствах; и с Ахматовой такая форма контакта возможна, даже оптимальна.
Мандельштаму до есенинского культа так же далеко, как Есенину до мандельштамовского таланта;
Вор, как заметил Синявский, культовый, любимый персонаж народного сознания, сродни художнику; а любимец воров -- Есенин, давший их тоске по прошлому и мечтам о красивой любви наиболее адекватное литературное оформление. Страсть к убийству или самоубийству, скандалу, спирту, презрение к женщине, тоска по старушке-матери -- все он, самый, так сказать, матерный в прямом смысле советский лирик. И тем не менее вся эта бешеная слава --  бесчисленные портреты с трубкой, волна женских и литераторских самоубийств после смерти Есенина, сотни песен на его стихи, паломничество поклонников в Константиново, культ среди блатных и патриотов (большой этической разницы между ними нет)-- все это именно невезуха.

Есенин стал близок народу (точней  люмпенизированной и самой отвратительной его части), когда деградировал и спился; здорового и действительно очень талантливого Есенина в полном блеске его природного дара в России почти не знают…Но великого Есенина, автора Инонии, Сорокоуста и лирики до 1922 года, автора полных горького разочарования драматических поэм Пугачев и Страна негодяев, в России не знают, а в прочем мире он и подавно непонятен. Есенин стал доступен массам только в состоянии нарастающей деменции, не тогда, когда изобрел свой замечательный дольник (более прозаизированный, разговорный, непосредственный, чем у Маяковского), а тогда, когда принялся упражняться в жанре кабацкого романса, не просто регулярным, а банальным стихом.

Поэта доводят до самоубийства не разладившиеся отношения с возлюбленными --  возлюбленных много, будут и новые, а утрата контакта с собственным даром, неуправляемость стиховой материи. С женщиной почти всегда можно договориться, поди договорись с ритмом.

…антипоэтичный Есенин, корявый уже не от желания выглядеть крестьянским поэтом, а от элементарной неспособности управиться с речью, нравится массам; точней, им нравится состояние подпития, в котором подобная поэзия кажется верхом лирического мастерства и таланта. Всенародная любовь к позднему Есенину и полное забвение раннего  диагноз стране, а не поэту.

…азиатская Русь хочет не свободы, а зверства, и все насилие направлено на слабых и меньших, и из всей пугачевской вольницы не выйдет ничего нового. … Есенин читал на вечерах с особенной охотой (запись этого чтения сохранилась  вместо ангельского голоса, которого ждешь, удивителен этот глинистый, рязанский, корявый, совершенно мужичий).
Бабель:
То есть все до такой степени вывернуто наизнанку, что благословлять этот порядок вещей могут только слепцы вроде бельмастого Галина, узкого в плечах. Галину все происходящее очень нравится, он искренне верит в торжество прекрасной новой жизни, а в это время полковая прачка, которой он тщетно домогается, отдается мордатому повару Василию с кривыми и черными ногтями на ногах. Так же поступят и революция, и светлое будущее  все будет у мордатых поваров с кривыми черными ногтями, а бельмастые будут выстраивать оправдания происходящему. Мир Конармии  грязный, заскорузлый, портяночно-бинтовой, вывороченный, вымороченный. Тут люди  не люди, а странные, сросшиеся с конями кентавры, и законы у них кентаврические, с людской точки зрения необъяснимые. Бабель тут чужак не потому, что он еврей, а потому, что он человек. И в Иване-да-Марье уже незадолго до гибели он подтвердит этот страшный диагноз, поставленный России: ее народ сам себе чужой.
... жестокость самоцельна, ибо все остальные цели, в общем, иллюзорны. Можно было все то же самое сделать куда меньшей кровью. Но Конармия на меньшее не согласна. И народ, который себя потерял, на меньшее не готов: он найти себя не может, а потому предпочитает самоуничтожиться.

  Вот об этом самоуничтожении народа, который сам себе чужой, Бабель и написал свою главную книгу. Вторую книгу он написал для контраста, чтобы показать, как можно было бы жить. Но из России при всем желании не сделаешь одну большую Одессу  нету в ней столько моря и столько евреев, столько греков и столько солнца. Главное же  у ее народа нет чувства принадлежности к единой и щедрой матери. Есть у него только тоска от ощущения вечного сосущего долга перед неласковой, суровой мачехой, требующей новых и новых жертв неизвестно во имя чего. Вот об этом Бабель и написал. За это его убили. Убили и стали любить так, как любят только мертвых. Потому что все остальные в России виноваты по умолчанию.
Грин:
...если страна не производит новых сущностей, ей неоткуда взять новую литературу.

Это неочевидное, но серьезное следствие монотонности русской жизни, того свойства, которое тут еще иногда называют стабильностью: если результаты любых усилий стопроцентно предсказуемы, все биографии типичны, а все антиутопии от Чевенгура до Хищных вещей века по десять раз сбылись и стали выглядеть почти привлекательно  не следует ждать, что литература будет работать с такой реальностью. Литература худо-бедно ориентирована на новизну, а в сотый раз переписывать Историю одного города, Новых Робинзонов и Нравы Растеряевой улицы ей неинтересно. Если кому из отечественных классиков и удавалось создать нечто увлекательное, они брали западные образцы: Война и мир представляет собою бесконечно более талантливую, но все-таки кальку с Отверженных Гюго, а Достоевский прямо наследует Диккенсу. Более или менее оригинальны Тургенев и Щедрин, почему их и читают не в пример меньше (на Западе, напротив, Тургенев был в большой моде и повлиял на французов  редкий случай обратной зависимости).

Литература сегодня должна разрывать круг русского существования и писать о том, чего еще не было, воспитывая в читателе опять-таки те качества, которых у него нет. Ибо то, что есть, обнаружило свою роковую недостаточность.
Читатель Грина воспитывает в себе те самые чувства, которые позволяют счастливо жить именно в России: мечтательность, бескорыстие, упрямство, способность к поступку, презрение к слишком долгой рефлексии, преданность, благодарность, склонность ко всему избыточному и непрагматическому, парольное умение выбирать и узнавать своих, способность уйти от бессмысленной конфронтации и выстроить альтернативу; азарт, горячность, страстность, желание жить, умение не заниматься ненужным и нежеланным; наконец  способность построить тот мир, в котором хочется жить.

В России важно быть не прагматиком, а мечтателем, потому что в этой нелинейной стране степень исполнимости желания прямо пропорциональна не количеству вложенных усилий, а силе вашей личной жажды, интенсивности вашей веры.

Вся литература -- перевод с неизвестного, с божественного.
Tags:
Он умеет сказать много в малом.
Хотя -- не мне судить...
Кстати, посмотрел в нескольких источниках по Вашему вопросу -- ничего не нашел; даже намеков нет.
Спасибо! Меня тоже удивило, что такой прецедент не нашумел.